Она зажала сигарету губами, и араб торопливо поднес к ней свою зажигалку. Он повернулся к Ахерну.

— Леди тоже в вашей организации?

— Нет уж, я не собираюсь в эту поганую ИРА,

— Мы с Норой вместе были в Ольстерских добровольных силах, а потом в «Красной руке Ольстера», — объяснил Ахерн, — пока нам не пришлось заняться другим делом.

Нора хрипло рассмеялась.

— Пока нас не выбросили оттуда. Старое бабье, вот что они такое. Мы, видите ли, убивали больше католиков, чем они считали нужным.

— Понимаю, — сказал Али Халаби. — Так вы против католиков или против ИРА?

— А мне без разницы, — ответила она, — я из Белфаста, мистер Халаби. Мой отец был армейским сержантом, и его убили в Фолклендской войне. А в восемьдесят шестом бомбой ИРА на улице были убиты мои мать, младшая сестренка, старый дедушка — все мои родные. Можете считать, что с тех пор я занята местью.

— Но мы готовы рассмотреть любые предложения, — дружелюбно заметил Ахерн, — деньги нужны каждой революционной организации.

Внизу скрипнула калитка. Али вытащил свой пистолет из-за пазухи, а Ахерн направился к двери.

— Это ты, Билли?

— Как всегда, я.

— Неужели Билли Квигли? — спросила Нора.

— Кому же еще быть, — Ахерн повернулся к Али, — еще один, кого выкинули из «Красной руки». Когда-то мы с Билли сидели вместе в тюрьме «Мейз».

Квигли оказался маленьким крепким человечком в старом дождевике. У него были редкие светлые волосы и лицо уставшего от жизни человека. Он выглядел старше своих лет.

— Бог мой, это ты, Нора?

— Привет, Билли!

— Ты получил мою весточку? — спросил Ахерн.

— Да, я бываю в «Вильгельме Оранском» в Килберне почти каждый вечер.

Ахерн пояснил Али:

— Килберн — ирландский квартал Лондона. Там много хороших ирландских пивных — и католических, и протестантских. А это, кстати, Али Халаби из Ирана.